От воды к полимерам: эволюция методов нефтедобычи в Казахстане — вспоминает Евгений Огай

Сегодня мы поговорим с человеком, чья жизнь — живая история казахстанской нефтедобычи. Евгений Кипониевич Огай — доктор технических наук, автор полусотни научных трудов, советник председателя правления ТОО «КМГ Инжиниринг» (дочерней организации АО НК «КазМунайГаз») и один из тех, кто формировал и формирует современную нефтяную отрасль Казахстана. Его путь начался в посёлке Макат — колыбели нефтегазовой промышленности страны, продолжился в стенах Губкинского института, а затем развернулся на месторождениях Мангышлака, где рождались технологии, опережавшие своё время. Мы узнаем, как судьба привела Евгения Кипониевича в нефтяную отрасль вместо ядерной физики, какие прорывные технологии впервые были внедрены на казахстанских месторождениях, с какими вызовами сегодня сталкивается отрасль и что нужно, чтобы раскрыть огромный потенциал недр Казахстана.

Видеоверсия интервью на YouTUBE-канале КазМунайГаза: https://www.youtube.com/watch?v=GgKwZEeOJko 

Часть первая. Как закалялся характер нефтяника

Начинаем с истоков — с детства в посёлке Макат, где нефть буквально «пропитала» быт и образ жизни местных жителей. Евгений Кипониевич, несмотря на свои 80 лет, весьма живо и увлекательно делится воспоминаниями о непростых условиях жизни в нефтепромысловых районах, о раннем трудовом опыте и о том, как судьба распорядилась его выбором профессии.

Детство среди нефтяных промыслов

Бейбит Саханов, интервьюер: Хочу представить — в наших гостях Евгений Кипониевич Огай, известнейший казахстанский нефтяник, который имеет около полусотни научных трудов, доктор технических наук, внёсший выдающийся вклад в нашу нефтегазовую отрасль, знаменитый геолог. Он также был одним из руководителей КазМунайГаза —управляющим директором нацкомпании. Евгений Кипониевич, вы родились в знаменитом посёлке Макат, который фактически является родоначальником всей нефтегазовой отрасли, оттуда всё начиналось, корни все идут оттуда. Расскажите о своём детстве: как вы пришли в нефтяную отрасль?

Евгений Огай: Макат действительно первооснова нефтяной промышленности в РК, так же как и Доссор. С этих месторождений начиналась вся история нефтяной промышленности. Вся моя жизнь прошла на нефтяных промыслах, я имею в виду юношеские, детские годы. Это были районы промыслов: Доссор, Байчунас, Макат, Жолдыбай и последний — Каратон¹. Так что я познал жизнь нефтяников именно как поселковый житель. Годы были не самые благодатные: мы познали, что такое месиво, что такое грязь, особенно в весеннюю и осеннюю распутицу. Часто наш район перекрывали паводковые воды реки Эмба, продукты нам сбрасывали с самолётов Ан-2 (кукурузников), и проехать даже в столицу нашего края, город Гурьев², было очень сложно, мы на три месяца тогда были полностью отрезаны³.

Выживали. Понятно, что социально-бытовая жизнь была не самая лучшая. Но все героически держались и те времена пережили. И поэтому, поскольку я сам промысловый житель и рано начал работать — заканчивал вечернюю школу, пришлось работать оператором деэмульсационной установки⁴, и когда нехватка была рабочей силы, нас отправляли помогать бригадам подземного ремонта, — по существу мы всю эту ситуацию, которая происходила на промыслах, знали изнутри.

Когда физика уступила место нефти

На моё горе в это время вышел фильм «Девять дней одного года»⁵, когда я увидел, что существует другой мир: освещённые, яркие лабораторные помещения, что люди трудятся в белых халатах и при этом занимаются такой неведомой далёкой таинственной специальностью как атомщик-ядерщик. У меня всё сознание перевернулось, я подумал: наверное, этот мир намного интереснее, чем такая трудная работа нефтяника. И решил после окончания школы поехать в МГУ и поступить на физический факультет. К сожалению, не удалось. Конкурс был очень большой, порядка 10 человек на место, в основном подавали заявления золотые и серебряные медалисты, а я сам закончил школу вечернюю с золотой медалью и надеялся. Начал в основном упор делать на физику, поскольку для медалистов тогда было правило: не сдавать экзамены, а проходить собеседование. Но я думал, что физику подгоню и надеялся пройти. Вдруг перед самым началом экзаменов выходит постановление: все медалисты сдают все экзамены на общих основаниях⁶. Я не добрал количество баллов и расстался с этой мечтой, начал искать что-то близкое к этой специальности в Москве, институты. К сожалению, не везде был шанс, потому что в те годы вышло постановление ещё второе: центральные научно-технические вузы типа МАИ⁷, МВТУ⁸ и другие принимали только с московской пропиской⁹. …Это был 1964 год, мне было 18 лет. <Но в тот момент> ребята (кого я знал) из Гурьевской области <со мной> созвонились. Я приехал-то раньше их в Москву, поскольку экзамены в МГУ начинались раньше на месяц, а они приехали поступать в нефтяной институт Губкина¹⁰. Я с ними встретился, мне говорят: осталось два дня до последней сдачи документов, ты что думаешь, давай вместе с нами. В итоге я сдал экзамены в Губкинский и так стал нефтяником.

Судьбоносная нефтянка

Интервьюер: Шли на учёного-физика, а стали нефтяником — судьба, получается. Ваш отец, кстати, Кипоний Хаксениевич, он же один из самых знаменитых казахстанских нефтяников, столетие недавно отмечали, можете немного о нём рассказать тоже?

Евгений Огай: Он вообще-то нефтяником не собирался быть, поскольку больше его интересовали вопросы, связанные с техническими специальностями. …В юношеские годы он помогал своему папе, нашему дедушке — дедушка занимался рыболовством на Дальнем Востоке после того, как иммигрировал из Кореи в Россию. Сам дед был достаточно образованный человек, знал великолепно китайский, японский и корейские языки, но так получилось, что он вынужден был переехать в Россию до начала русско-японской войны и так там и осел, там женился. И папа больше, конечно, знал ту жизнь, рыболовецкую, и помогал в этом отношении. А когда их переселили с Дальнего Востока в 1937 году в РК, в Узбекистан, они здесь занимались рисоводством, выращивали рис. Но в какой-то момент ему захотелось всё-таки освоить какую-нибудь техническую специальность, и он отпросился у председателя колхоза, чтобы ему разрешили поехать в город Гурьев, мы тогда жили в поселке Чкалов — это буквально в 40 километрах от Гурьева. Так вот, ему разрешили поехать туда и попробовать поступить в Гурьевский нефтяной техникум. Он поступил на специальность по бурению, а как закончил техникум, начал работать на промыслах на месторождении Жолдыбай. И тут началась война. Их, как специалистов-нефтяников, естественно, забронировали, сказали: главная сейчас задача для нефтяников — это добывать нефть и отправлять её на помощь фронту¹¹. Так вот он стал нефтяником. Постепенно — поскольку у него большая заинтересованность была к работе вообще, он был достаточно дотошный такой, углублялся в познание всех нюансов нефтяного дела — он дорос до сначала главного инженера промыслов, потом стал начальником нефтепромыслового управления Каратон¹², где проработал 10 лет, и после этого отправили заместителем генерального директора «Казахстаннефть» к Утебаеву Сафи Утебаевичу¹³. К сожалению, недолго он всего год проработал и в 49 лет из-за очень нехорошей болезни скончался. Памятуя его заслуги, было принято решение назвать одну из структур структурой имени Огая, и она до сих пор существует в Атырауской области — то есть месторождение Огайское получается сейчас есть¹⁴.

Часть вторая. Полимеры и парафины: хроники инженерной мысли

Переходим к профессиональному становлению Евгения Кипониевича — периоду, когда теоретические знания встретились с реальными вызовами нефтедобычи. Мы окажемся на месторождениях Мангышлака в эпоху «бума» открытий и проследим, как рождались технологии, менявшие отрасль.

Мангышлак: старт в большой нефти

Интервьюер: Мы остановились на вашей деятельности. Вот вы вуз закончили, после этого куда приехали?

Евгений Огай: После Губкина в это время начался бум, большой бум открытия новых месторождений на Мангышлаке. Тогда в Казахстане …все месторождения располагались на территории Гурьевской области и частично Актюбинской. А тут вдруг большие открытия в Мангистауской области: Узень, Жетыбай, и естественно этот бум, в связи с этим очень многие специалисты, выпускники не только московских вузов, но и из Грозного, Краснодара, с Украины, с Ивано-Франковска, со всего Узбекистана, насколько я помню, вся эта молодёжь просилась, чтобы направили для освоения новых месторождений в новых районах. И вот таким образом я попал на Мангышлак. Начал работать сначала в тематической партии «Мангышлакнефти»¹⁵, это было в 1969 году. В 1971 году открыли новый институт КазНИПИнефть¹⁶ для того, чтобы сопровождать разработку всех этих месторождений, потому что кроме Узеня и Жетыбая к тому времени ещё появились десятки новых месторождений и перспективных структур. Назрела необходимость создания такого института, и я почувствовал, что здесь, наверное, больше я себя проявлю и больше получу знаний именно в этом институте. И вот в 1972 году я перешёл работать, перевёлся работать в этот институт — в лабораторию разработки месторождения Узень. С этого момента у меня началась научная деятельность как нефтяника.

Каламкас: битва с водой и сложная нефть

Интервьюер: Говорят, что вы первооткрыватель месторождения Каламкас?

Евгений Огай: Нет, первооткрыватели Каламкаса — это мангышлакская геологоразведочная экспедиция, возглавляемая Узбекгалиевым Халелом Жагпаровичем¹⁷. Они открыли все месторождения на Мангышлаке, кстати. Им принадлежит первенство в открытии и Узеня, и Жетыбая, и Каламкаса, и Каражанбаса — в общем, все месторождения связаны именно с этой геологоразведочной экспедицией. Я был просто первым руководителем проекта разработки месторождения Каламкас со всеми атрибутами, которые мы предложили для этого месторождения. Месторождение было очень сложное с той точки зрения, что оно было расположено на территории, которая постоянно затапливалась нагонными водами Каспийского моря или подземными водами. И надо было придумать такую систему, чтобы можно было работать в нормальных условиях на этом месторождении. Но строительство дамб, естественно, отгораживало нагонные воды, но подземные воды — никак, а во время дождей эта территория опять затапливалась, и производить какие-либо работы, особенно бурение новых скважин, всё это было достаточно затруднительно. И тогда мы поставили перед собой задачу: создать такую схему обустройства и систему разработки, которая бы позволила с наименьшими затратами разрабатывать это месторождение. И вот проектный отдел нашего института тогда предложил разбуривать месторождение путём насыпных дамб — просто строились дамбы, ряды дамб, и с этих дамб устанавливались рельсы, на этих рельсах передвигалась буровая установка. Поскольку эти глубины были не такие большие, не 2–3 тысячи метров, с этих буровых установок бурились скважины, причём кустовым способом, чтобы с одной точки можно было пробурить 5–6 скважин. Потом она передвигалась и дальше бурилась. И мы ещё продумали систему такую, чтобы можно было (поскольку бурить очень сложно вот в этих условиях дополнительные скважины) пробурить скважины таким образом, чтобы по мере выбытия скважин с одного объекта разработки можно было использовать эти скважины на втором, другом объекте или там на третьем объекте (пласте нефтяном) без нарушения той системы, которая была запланирована для разработки этого месторождения — то есть без ущерба, чтобы не нарушалась система расположения скважин¹⁸. И вот такую адаптивную систему ещё предложили. И вот как результат это месторождение до сих пор работает, достаточно успешно. Но самое главное, конечно, это было наше предложение, разработанное совместно с Самарским политехническим институтом — по применению в промышленных масштабах закачки полимерных растворов (впервые в Советском Союзе в таких масштабах). Мы доказали, что это действительно необходимая технология, которая позволит повысить нефтеотдачу, тем более вязкости там были повышенные на Каламкасе, условия были благодатные для того, чтобы применить эту технологию¹⁹. Центральная комиссия по разработке нефтяных и газовых месторождений Советского Союза²⁰ согласилась с нашими доводами, разрешила, и вот первым проектом, который я возглавлял, мы вот эти все моменты, которые я сейчас говорю, они нашли отображение в этом проекте, и мы начали и закачку полимеров, и бурить по адаптивной системе, всё это до настоящего времени себя оправдывает. Закачка полимеров показала очень хорошие результаты. К сожалению, с 90-х годов в силу и распада, и того, что поставки японского полимера прекратились, пришлось всё это закрыть, прекратить, и возобновилась она вновь только в 2014 году, и сейчас достаточно активно эта технология продвигается там.

Полимеры против вязкости. Революция в добыче

Интервьюер: Чтобы было нашим зрителям понятно, что такое вообще полимерное заводнение, вообще в чём заключалась проблема месторождения Каламкас высоковязкая? Каким образом происходит выталкивание нефти из этих пластов и почему именно вязкость нефти была проблемой, почему с этим выталкиванием не справлялось обычное водное заводнение при помощи закачки воды, и почему вы пришли вот именно к полимерному способу?

Евгений Огай: Самый идеальный случай разработки нефтяных месторождений с применением водного заводнения — это когда вязкость нефти и вязкость воды закачиваемой близки по вязкостным свойствам. Тогда происходит поршневое вытеснение нефти в пластовых условиях. А вот когда нефть по своей вязкости отличается от вязкости воды (а вязкость воды, грубо говоря, единица, а в пластовых условиях в связи с температурными условиями она может быть 0,6–0,5 сантипуаза, сП)²¹, и вот когда возрастает эта разница отношений, то происходит процесс прорыва воды, и начинается интенсивное обводнение залежей. То есть из-за прорыва, просачивания воды (нагнетаемой в пласт) сквозь вязкую и малоподвижную нефть на промысле начинают получать воду вместо нефти. И для того, чтобы уменьшить вот эти вязкостные соотношения, применяют полимер. Полимер загущается, и тогда вводимый в пласт раствор становится по вязкости начинает приближаться к той вязкости, которой обладает нефть в пластовых условиях. Однако, если закачивать полимер в 25 сантипуазов (такая вязкость нефти на Каламкасе) — это будет очень дорогое удовольствие, да и слишком вязкий раствор труднее закачивать в пласт. Поэтому всё математически исследуется, в лабораторных условиях потом исследуется, проверяется, определяется раствор полимера с оптимальной вязкостью, который начинает закачивать и позволяет убрать вот эти несоответствия.

Интервьюер: Это полимерное заводнение в СССР впервые было применено?

Евгений Огай: До этого на отдельных участках полимерное заводнение уже испытывалось на различных месторождениях СССР. Но тогда в основном на одной из нагнетательных скважин закачка велась, реагировали 2–3 добывающих скважин (то есть выбиралась маленькая ячейка), на которой проводились эти эксперименты, и эти эксперименты показывали, что да, действительно, полимерное заводнение позволяет повысить нефтеотдачу²². А вот в больших масштабах, когда было несколько нагнетательных скважин и десятки добывающих скважин, такая технология была в СССР применена впервые именно в промышленных масштабах²³.

Узень как лаборатория для смелых решений

Интервьюер: Вы являетесь автором очень многих научных работ, о чём была ваша докторская диссертация?

Евгений Огай: Докторская диссертация, да и вообще вся моя научная деятельность, включая и защиту кандидатской, была основана на проблемах, связанных с разработкой месторождения Узень. Узень — это кузница новых технологий, кузница многих нерешённых вопросов. И до настоящего времени остаются проблемными вопросы, связанные с освоением этого месторождения, потому что мы на сегодняшний день имеем уже обводнённость за 90%, а в недрах у нас ещё лежит около миллиарда тонн нефти, и эту нефть надо добывать²⁴. Для этого нужны новые технологические подходы, новые решения, связанные может быть и с новым переоборудованием в производстве. То есть вопросов очень много, которые надо каким-то образом решать и потом распространять этот опыт на другие месторождения, подобные узеньскому месторождению.

Кандидатская и докторская, как я отметил, была связана с Узенем. Вначале мы к узеньскому месторождению подходили как к одному из тех, которые известны по своим характеристикам, и начали предлагать технологии, которые применялись до этого на других месторождениях, подобных или близких узеньскому месторождению. Но оказалось, что месторождение Узень, к сожалению, обладает уймой таких проблем, которые мы не встречали в общем сочетании на других месторождениях. Здесь и физико-химические свойства, и высокое содержание парафина, и высокая температура застывания парафина. Летом этот парафин, который добывали, по нему можно было ходить — нефть летом застывала при такой температуре, потому что очень высокая температура застывания парафина (около плюс 30 °C). Представляете, этот массив надо ещё добыть, обработать, перекачать.

Кроме того, объекты разработки (пласты) были до 100 метров и больше, когда на других месторождениях мощность объектов составляли 20–30 метров²⁵. Кроме того, вначале были предложены новые технологии, которые вроде как были пионерскими — например, добывать с одной скважины, разрабатывать несколько объектов. Но не было учтено то, что при тех технологиях и том оборудовании, которое применялось на те годы (в 60-е, 70-е годы) на нашем месторождении, две трубки — это были очень тонкие насосно-компрессорные трубы, их надо было спустить и через них добывать, но они моментально забивались парафином, оборудование не работало. И поэтому пошли потом по пути разделения всех этих объектов ещё на более мелкие объекты²⁶. Те системы разработки, которые были предложены: там сначала рядная система, они из-за того, что были и высокопарафинистые нефти, и что были очень большие расстояния между рядами, пришлось их сокращать в 2 раза, потом применять различные модификации площадного заводнения, очагового. И все эти вещи мы обосновывали²⁷.

В 80-х годах, или даже в начале 70-х годов, выявилось, что месторождение Узень, помимо всего прочего — это не просто обычная нефть, а она обладает ещё неньютоновским характером течения²⁸. То есть, вот стоит жидкость обычно, чуть-чуть появился перепад давления, и она начинает течь. А неньютоновские нефти характеризуются тем, что надо приложить определённое усилие для того, чтобы начать можно было сдвинуть эту жидкость с другой жидкостью (ну в частности нефть), для того, чтобы она потекла. И было доказано экспериментально: сначала в лабораторных условиях, потом промысловыми экспериментами, что узеньская нефть обладает именно такой характеристикой ещё дополнительно²⁹. И пришлось нам и в этом направлении поработать, потому что это открытие показывало нам пути увеличения эффективности системы разработки: каким образом отойти от обычных привычных представлений и тех депрессий³⁰, которые мы закладывали в проект разработки, надо было пересмотреть именно эти подходы. В общем, там уйма различных проблем, они до настоящего времени присутствуют, не полностью решены.

Интервьюер: Говорят, что даже та же система транспортировки тоже была вашей группой решена (то, что подогревалась эта нефть)…

Евгений Огай: Нет, этим занимались специализированные институты (подогрев и всё остальное были придуманы не нашим институтом)³¹.

Часть третья. Америка, МУН и ГРП

Мы поговорим об опыте Евгения Кипониевича за рубежом, возвращении в Казахстан и участии в ключевых проектах национального масштаба, а также о вызовах, стоящих перед нефтяниками сегодня.

Заокеанский опыт

Интервьюер: Вы после работы в институте в 90-е окунулись в коммерческую деятельность, потом в зарубежных организациях работали, расскажите об этом периоде поподробнее.

Евгений Огай: В 90-х годах (в 94-м году) появилась такая возможность поехать на бизнес-курсы в Америку на годичные курсы по администрированию процессов, связанных и с нефтянкой, и вообще с производством. Я поехал на эти курсы, год прошёл, и после года обучения меня пригласили работать в несколько компаний. Я проработал там 9 лет. В основном занимался менеджментом по разработке нефтяных месторождений: это было связано и с вопросами разработки, и с вопросами создания новых технологического оборудования³².

Интервьюер: Чем в первую очередь вы занялись, вернувшись в РК? Вы работали и начальником департамента, дошли до управляющего директора всего КМГ.

Евгений Огай: Меня пригласили на должность директора департамента, который курировал работу совместных предприятий. Главный вопрос был связан с решением проблемы по выплате определённой суммы денег одной зарубежной нефтяной компании, поскольку они одни из первых инвестировали деньги в разведку и последующую добычу нефти. КМГ задолжал им определённую сумму денег. И когда я пришёл, компания хотела обратиться в международный суд, но договорились, что это не лучший путь. Нам удалось в течение года закрыть этот вопрос, удовлетворить и зарубежную сторону, и нашу. Думали, что в течение ближайших 7–10 лет расплатимся со всеми деньгами. На наше счастье, цена нефти резко возросла, и удалось закрыть значительно в более короткие сроки. Потом возникла идея создать такую структуру в аппарате КМГ, которая бы курировала вопросы, связанные с разработкой и дальнейшими планами работ по геологоразведке. Была создана геолого-технологическая служба, меня назначили управляющим директором. Мы курировали разработку месторождений: Тенгиз, Карачаганак и подготовительные работы по Кашагану. Участвовали во всех комитетах, принимали активное участие в анализе разработки, подсчёте запасов.

Секреты увеличения нефтедобычи

Интервьюер: Евгений Кипониевич, если взглянуть на историю вопроса, кажется, что активное обсуждение методов увеличения нефтеотдачи (МУН) пришлось на двухтысячные годы. Не могли бы вы рассказать подробнее, как эти принципы внедрялись в системе КазМунайГаза и в целом в нефтегазовой отрасли Казахстана?

Евгений Огай: На самом деле, это не двухтысячные годы — начало было положено ещё в шестидесятых-семидесятых. Тогда системы КМГ ещё не существовало, а действовали два крупных производственных объединения: «Эмбанефть» и «Мангышлакнефть». Именно там начали применять различные методы повышения нефтеотдачи.

В частности, как уже рассказывал ранее, в восьмидесятых годах на месторождении Каламкас мы предложили внедрить закачку полимерного раствора. Это признанный в мире метод, который по сравнению с обычным заводнением позволяет повысить коэффициент извлечения нефти на 15-20%. По сути, это позволяет добавить ещё треть к тому объёму, что мы уже добыли. На месторождении Каражанбас изначально планировались термические методы: внутрипластовое горение и закачка пара³³.

Интервьюер: Чтобы нашим зрителям и читателям было понятнее: закачка воды, газа³⁴ или полимеров производится через дополнительные скважины, которые стоят «в сторонке» от добывающих?

Евгений Огай: Напротив, нагнетательные скважины располагаются как раз в середине, между добывающими. Это делается для того, чтобы одна точка закачки воздействовала сразу на серию окружающих её скважин. Расположение за пределами контура залежи — это уже устаревшая модель, применявшаяся раньше только для заводнения. Современные системы проектируются именно по принципу централизованного воздействия на пласт³⁵.

ГРП и горизонтальное бурение

Интервьюер: Сейчас с инженерной точки зрения много говорят о гидроразрыве пласта (ГРП) и горизонтальном бурении. Насколько это новые технологии для Казахстана?

Евгений Огай: Технология ГРП достаточно старая — её основы были разработаны ещё в тридцатых годах прошлого столетия. В Казахстане одни из первых опытов проводились на месторождении Макат³⁶. Позже этот опыт активно переняли американские компании³⁷.

Наши нефтяники начали массово внедрять ГРП в восьмидесятых-девяностых годах на Узене, на газовых месторождениях Амангельдинской группы. ГРП создаёт искусственную систему трещин в пласте, что позволяет вовлечь в разработку те запасы, которые в силу геологических причин ранее были недоступны. Что касается горизонтальных скважин — это мощный способ увеличения дебита. Например, на месторождении Дунга (Мангистауская область) пробурены такие скважины длиной порядка 2 км³⁸.

Как вдохнуть новую жизнь в старые месторождения

Интервьюер: Каковы перспективы горизонтального бурения для высоковязкой нефти?

Евгений Огай: Огромный опыт в этом имеют компании, работающие с «тяжёлой» нефтью, как на Каражанбасе. Но самый большой прорыв произошёл в Канаде. Там за счёт горизонтального бурения и тепловых методов добыча выросла с 50-60 млн до 100-110 млн тонн в год за десятилетие.

Интервьюер: Если посмотреть на текущую ситуацию: какие главные вызовы стоят перед казахстанскими нефтяниками сегодня?

Евгений Огай: Главная проблема в том, что практически все наши основные месторождения находятся на поздней стадии — они «перезрелые». Они требуют совершенно новых подходов. Я убеждён: новые методы нужно применять на первых этапах разработки, тогда эффективность максимальна. Когда месторождение уже «задыхается», внедрение инноваций осложняется необходимостью бороться с негативными последствиями, накопленными за годы обычной закачки воды.

Часть четвертая. Как освоить 70 миллиардов тонн

Евгений Кипониевич делится результатами масштабной работы по оценке ресурсов страны — и раскрывает цифры, которые определяют будущее отрасли. А ещё — услышим мудрые напутствия от ветерана отрасли и узнаем, в чём разница между геологом‑поисковиком и геологом‑промысловиком.

Что скрывают недра Казахстана

Интервьюер: В 2015 году вы получили госпремию за обоснование углеводородного потенциала РК³⁹. В чём заключалась эта работа?

Евгений Огай: Под эгидой комитета геологии мы провели комплексное изучение ресурсов всей страны. В РК существует 15 осадочных бассейнов. Детально изучены Прикаспийский, Мангышлакский и Бузачинский районы, а также Южный Тургай. Остальные регионы изучены буквально точечно.

Мы обобщили данные, включая результаты работ иностранных компаний, и оценили потенциал ресурсов примерно в 70 млрд тонн. Если говорить о реальной добыче с учётом всех коэффициентов, то на всей территории можно дополнительно извлечь около 4-5 млрд тонн углеводородного сырья. КМГ сейчас серьёзно занимается доразведкой этих территорий, поисковым бурением и сейсмикой. Частные же компании зачастую ограничиваются доразведкой своих участков и переводом запасов из категории C₂ в C₁⁴⁰.

Интервьюер: Много дискуссий вызывает перевод наших стандартов оценки запасов на международные рельсы. Почему мы до сих пор не перешли на них полностью?

Евгений Огай: Система классификации пока остаётся на прежнем, советском уровне. Вопрос обсуждается годами, но полного перехода нет. Однако те компании, что торгуются на биржах или имеют иностранный капитал, ведут «двойную бухгалтерию»: составляют отчётность и по международным стандартам (для банков), и по нашему законодательству (для государственного учёта)⁴¹.

Сланцевая дилемма: вода или нефть?

Интервьюер: Что вы думаете о перспективах добычи сланцевой нефти, например, в Кызылординской области (Кумколь)?

Евгений Огай: Технологических препятствий нет, но это очень дорогостоящий процесс. Главная проблема — вода. Для сланцевой добычи нужны огромные объёмы. В Кызылординской области воду придётся брать из подземных источников, которые используются для полива и водопоя скота. В США многие такие проекты закрываются из-за протестов населения: ГРП несёт риск заражения подземных вод химическими реагентами.

Интервьюер: Насколько сегодня вопросы экологии интегрированы в производство?

Евгений Огай: Экология неразрывно связана с безопасностью работ на нефтяных объектах. Это не что-то отдельное — сейчас все разработки идут в комплексе, где защита окружающей среды является одной из фундаментальных целей.

Наука в действии: от идей к реальным технологиям

Интервьюер: Вас называют патриархом инженерной науки в КМГ Инжиниринг. Эта организация, по сути, является научным форпостом КазМунайГаза. Расскажите, какая научная работа ведется в институте?

Евгений Огай: Научная деятельность оценивается по публикациям, патентам и выступлениям на международных конференциях. Когда создавался наш институт (КазНИПИнефть), всё это было на высоком уровне. Мы издавали сборник научных трудов ежеквартально, публиковались в центральных журналах. В 90-е годы многое потерялось, но с созданием Казахского института нефти и газа мы начали восстанавливаться.

Позже, когда институт добычи и бурения возглавил Бахытжан Кенесович Хасанов⁴², мы решили возобновить издание собственного журнала. Назвали его «Вестник нефтегазовой отрасли Казахстана». Это издание получило одобрение Министерства образования РК, и теперь оно входит в список журналов, где докторанты могут публиковать свои труды для защиты. Мы выросли на голову: журнал включен в российские реестры, у нас печатаются авторы из Франции, Америки, Китая, Сербии. Издание приобрело международный статус.

Кроме того, мы часто проводим международные конференции, по итогам которых выпускаем сборники. Также возобновили выпуск научного ежегодника. Но самый интересный момент — это наш информационный бюллетень по внедрению новых технологий. Например, если на месторождении успешно испытали трубы с новым защитным покрытием, мы рассылаем эту информацию по всем предприятиям системы КМГ. Чтобы коллеги видели эффект и могли применить эти технологии у себя, заменяя старое на новое.

Сервис для прогресса: почему не нужно делать всё самому

Интервьюер: Сейчас активно обсуждается вопрос нефтесервисных предприятий. В Казахстане их около двух тысяч⁴³. Как нам двигаться в этом направлении?

Евгений Огай: Моя позиция такова: работы, которые могут выполнять сервисные компании, нужно отдавать им. Они сделают это качественнее и быстрее, и с них всегда будет спрос. Это мировая практика — компании не занимаются несвойственными им видами работ. Не стоит держать на промысле собственные отделы, которые не обладают нужной спецификой.

Молодые умы нефтяной отрасли

Интервьюер: Евгений Кипониевич, среди ваших старых коллег ходят разные байки... Вас называют, по сути, ясновидцем, который насквозь видит недра и точно знает, где лежит нефть. Это правда или всё же легенды?

Евгений Огай: Да ладно, это всё придумывают. Увидеть нефть нельзя, но её можно почувствовать. Почувствовать, что здесь она возможна. Но на самом деле без современных подходов это не работает. Нужен комплекс специальных мероприятий, чтобы доказать наличие залежи. Знаете, никто никогда не может дать стопроцентной уверенности до начала бурения. Бывает, что все геологические предпосылки указывают на скопление нефти, а начинаешь бурить — там ловушка, заполненная водой.

Чтобы убедиться в наличии углеводородного сырья, сегодня применяется множество дополнительных методов, в первую очередь — геохимический анализ⁴⁴. Кстати, это направление сейчас очень серьезно развивается в нашем институте. Нам иностранная компания подарила современное оборудование, и сегодня мы проводим сложнейшие исследования, чтобы подтверждать нефтеносность определенных районов. На первоначальном этапе, еще до бурения, используется уйма подходов: и геофизика, и геохимия.

Интервьюер: А геохимические методы обязательно базируются на извлечении керна?

Евгений Огай: Необязательно. Керн важен, но методов много, и они не ограничиваются только его изучением⁴⁵.

Интервьюер: Помимо научной работы, вы активно занимаетесь преподаванием. Вокруг вас всегда много «горящей» молодежи. Какие черты вы бы отметили у нынешнего поколения ученых и что бы им посоветовали?

Евгений Огай: Действительно, если в начале 2000-х такой тяги к науке не наблюдалось, то в последнее время количество молодых специалистов, понимающих значимость разработок именно в нефтепромысле, растет. Я являюсь членом докторского совета по PhD⁴⁶, смотрю на ребят, которые приходят на защиту — они очень достойно подготовлены: и в плане отношения к работе, и в логике изложения. У нас в Казахстане растет достойная смена старым кадрам.

Но у меня есть вопросы к самой системе обучения. В наше время было четкое разделение. Буровик получал знания по бурению: от растворов до того, как закончить скважину. Промысловый геолог понимал свои задачи, геолог-поисковик — свои. А сегодня в вузах есть общая специальность «Нефтегазовое дело». Студентам дают общие понятия о профессии, а детали им приходится доучивать уже после прихода на работу. Компаниям приходится организовывать дополнительные лекции и семинары, чтобы дать им практические навыки.

Нужно усиливать практическую ценность обучения. Мы уже давно обсуждаем внедрение дуальной системы. Узакбай Сулейменович Карабалин является инициатором этой идеи⁴⁷. Совместно с Атырауским университетом имени Сафи Утебаева они составили программу взаимодействия производства и вуза. Благодаря этому студенты уже на начальных курсах присутствуют на предприятиях, получают реальные навыки, осваивают конкретные нефтяные профессии. К концу учебы выпускник уже четко представляет, какая специализация ему ближе. Этот опыт нужно распространять на все вузы.

Мудрость опыта и напутствие коллегам

Интервьюер: Какое ваше общее пожелание коллегам?

Евгений Огай: Я считаю, что в нашей работе огромную роль играют факторы, которые порой не отражены в проектных документах. Все вопросы — надо ли применять новый метод, на какой стадии — должны быть четко прописаны в документации. Нужно расписывать все нюансы: и раннее освоение, и позднее, сроки смены режимов, возможные потери.

Часто в проектах расписывают основной вид воздействия, а сценарий новых методов отсутствует: мол, «сначала применим, а там посмотрим». Хотя в мире уже наработан колоссальный опыт: в каких условиях методы эффективны, а в каких — нет. Проектные институты должны рассматривать эти вещи детальнее. Это принесет пользу и недропользователям, и государству, исключив ненужные затраты.

А в целом, роль «нефтянки» не снижается — это большая часть энергетики и валовой продукции страны. Хочу пожелать успехов ученым и родному КазМунайГазу, чтобы мы всегда достойно представляли Казахстан на мировой арене.

Интервьюер: Последний вопрос: молодежь сейчас выбирает специальность. Вы упоминали старую школу — геолог-поисковик и геолог-промысловик. Объясните простыми словами, в чем разница?

Евгений Огай: Геолог-поисковик должен знать всё о геологической обстановке региона: как формировались породы, как происходило осадконакопление. Он владеет методами разведки: электроразведка, сейсмика, геохимия. Это всё, что связано с поиском и изучением тектонических подвижек.

А геолог-промысловик — это человек, который знает, как «дышит» скважина. Он работает непосредственно с пластом, из которого добывается нефть. Он проводит исследования, чтобы понять, эффективно ли работает скважина, правильно ли отбирается нефть и что нужно применить для повышения этой эффективности. В его руках — всё оборудование и все процессы внутри пласта.

Интервьюер: Евгений Кипониевич, спасибо за такое насыщенное интервью! Желаем вам здоровья и дальнейших успехов в КМГ Инжиниринг.

Евгений Огай: Спасибо. Знаете, я думаю, что нефтяник — это действительно увлекательная профессия. Это призвание. Слава Богу, по этому пути пошли мои братья, сестра, племянники. И вот уже четвертое поколение — мой внук тоже стал нефтяником. У нас это семейное.

8 мая 2026 г, Астана